Следуй за белой совой. Слушай своё сердце - Анастасия Геннадьевна Ермакова

Потом он дождался, пока Золин выпьет воды из бочки и заснет, выкрал у него нож, вернулся в камеру и ударил себя в сердце…

В задумчивости я вернулся к Тлатоани, которого с трудом разбудил, и пересказал ему эту историю.

– Но зачем ему это? – недоумевал жрец.

– Он хотел отомстить нам. Нам с тобой, Тлатоани. Ведь это мы голосовали за его кандидатуру на роль шочимики в прошлом году.

– Да, я помню, шочимики должен был стать Икстли, но буквально за день до выборов подвернулся этот со своим хищением священных семян из храма… Их, кстати, так и не нашли при обыске.

– Их не нашли, потому что при аресте он проглотил их. Но, как ты знаешь, в сыром виде они не перевариваются в кишечнике. Поэтому, когда его бросили в яму, он естественным путем избавился от семян, которые и проросли на земляном полу камеры. Он собирался отомстить нам с помощью тех самых семян, за кражу которых и стал шочимики.

Тлатонаи нервно рассмеялся.

– Что ж, его месть почти удалась. Все было рассчитано идеально.

– Он не учел только одного – рождения у правителя наследника. Ведь если бы верховный жрец не покинул храм вчера вечером, он бы узнал о происшествии первым. И наши с тобой головы полетели бы с плеч первым делом. На охранника Золина ему было вообще плевать.

Тлатоани на минуту задумался:

– Итак, судя по всему, ты не будешь против, если мы ничего не расскажем об этом деле верховному жрецу. Не думаю, что Золин будет возражать. В этой истории каждый получил что-то свое – Золин сохранил свое место и жизнь, Икстли станет шочимики, ты получишь повышение (я позабочусь об этом), а я, кажется, вновь обрету веру в людскую честность и дружбу.

С этими словами он протянул мне руку, и наши ладони впервые за долгие годы соприкоснулись.

Так завершился этот судьбоносный для всех нас день – день перед гибелью Пятого Солнца.

(Не) значительная ошибка

– Это случилось 18 лет назад, – Рик угрюмо усмехнулся, чиркнул зажигалкой и закурил. Подставил бармену пустой стакан. Тот плеснул туда какого-то дешевого пойла, и Рик продолжил: – Мне было около тридцати. Я тогда еще служил в полиции и служил, надо сказать, с энтузиазмом.

Наш убойно-оперативный отдел выбрали в качестве экспериментального. Тогда активно внедрялись новые технологии и методы расследований – все эти штуки – анализаторы критических ситуаций, счетчики процентных соотношений обвинения или защиты, вычислители алиби. – Рик замолчал, отхлебнул из стакана. – Словом, все то, что сейчас использует каждая домохозяйка, чтобы сварить кашу, не сбившись в точности пропорций. Тогда это было в новинку. После Великого Коллапса, когда жизнь начала налаживаться, когда выяснилось, что Институт не пострадал в катастрофе и развивает все эти технологии, мир облегченно вздохнул, готовясь к новому витку своего развития.

Мы, полицейские, работая в новом отделе, ощущали себя карающими ангелами чистоты, разгребающими зловонные завалы прежнего мира.

Внедрение технологий распознавания лиц, лазерные метки на щеке граждан – всё это сделало своё дело. Уровень преступности резко пошел вниз. Людям было наплевать на то, что, по сути, их всех загнали в один огромный концлагерь, выдали каждому номерок заключенного и посадили под тотальное наблюдение. Люди хотели спокойствия и сытой безопасной жизни.

На волне всеобщего восторга от внедрения технологий искусственного интеллекта Институт объявил о постепенном внедрении в общество синтетиков – роботов, по всем физическим параметрам практически идентичных обычным людям.

Чтобы общество могло спокойно восстанавливаться и развиваться после Коллапса, не отвлекаясь на бытовые заботы, синтетиков планировалось привлечь в качестве обслуживающего людей персонала.

Это смешно звучит сейчас, не правда ли?

Заявлялись сроки от 5 до 10 лет для внедрения синтетиков.

И вот однажды, в такой же чертов промозглый и дождливый вечер, я сидел в своем кабинете, уже собираясь домой, как вдруг ко мне заглянул Сэм Ричмонд, начальник нашего отдела, и кинул на стол папку с делом: «Знаю, ты не любишь подобную ерунду, но кто-то же должен этим заниматься».

Я открыл папку и увидел заявление о пропаже жены какого-то несостоявшегося музыканта из нижнего района.

Нижний район, или Бэкстон, тогда имел куда более дурную славу, чем теперь. Правосудие не слишком успешно наводило там порядок, и весь сброд общества – бандиты, киберпреступники всех мастей и просто самые малоимущие граждане нового мира – были их основными обитателями.

У нас в отделе был негласный лозунг: «Все, что происходит в Бэкстоне, остается в Бэкстоне». Это означало, что если в этом скверном райончике произошло преступление, то, скорее всего, – это висяк.

«Смотайся по быстрому, Рик, – да и за неимением доказательной базы закрой. Формальность, но необходимая», – Ричмонд похлопал меня по плечу и вышел из кабинета.

Висяки всегда были мне искренне неприятны, а еще неприятнее было то, что у руководства, казалось, совсем не было желания как-то менять ситуацию.

Я неохотно накинул плащ и отправился в Бэкстон.

Как я уже сказал, шел жуткий ливень, который, впрочем, ощущался все меньше, по мере того как я опускался на дно города.

Здесь всегда царил полумрак, но по вечерам на улицах зажигались неоновые вывески притонов и кабаков, и жизнь трущоб обманчиво переставала казаться такой уж безнадежной.

Заглушив автолёт и ступив на асфальт, я положил руку на кобуру и щелкнул по кнопочке за ухом, включая АОБ… – Рик остановился, наполовину осушил содержимое стакана и продолжил, с каким-то затаенным сожалением глядя на бармена: – Ах да, расшифрую для тебя – это Анализатор Оценки Безопасности обстановки вокруг меня.

Миновав пару кварталов, я добрался до одного из обшарпанных, грязных домов, где жил музыкант, написавший заявление о пропаже жены.

Дело, как я и предполагал, пахло «глухарем». Из глубин Бэкстона мало кто возвращался даже в виде трупа. Труп элементарно могли сожрать и растащить по частичкам крысы, не говоря уже о бездомных.

Случалось, что жители трущоб сами избавлялись от лишних ртов в семье – доживающих своей век стариков или тяжело больных родственников. В Бэкстоне люди пропадали слишком часто.

Но Грэм Стэнтон (я до сих пор помню его имя) выглядел искренне расстроенным, даже скорее убитым пропажей жены Элис.

Она исчезла, когда Стэнтон ушел в ночную смену в студию, где он работал диджеем на одной из замшелых радиостанций Нижнего Города, а заодно записывал свои непризнанные треки.

Id-карта Элис лежала дома, все личные вещи и сумочка тоже были на месте. Элис перебивалась работой сиделки, приглядывая за соседскими детьми, и была постоянной прихожанкой местной церкви Чистого Гуманизма, выступающей против искусственного интеллекта и технического прогресса.

Куда она могла пойти ночью, одна в этом районе?

Я опросил соседей, но все только качали головами. Выяснилось также, что у пропавшей есть сестра – Гана.

К ней я и решил наведаться.

Гана жила в доме напротив и была, казалось, совсем не обеспокоена судьбой родственницы, по крайней мере, не особенно убивалась.

На мои вопросы о возможных мотивах ухода Элис из дома женщина ответила так:

– Элис всегда была скрытной, я никогда не знала, что у нее на уме.

– Может быть, дело в другом мужчине? Она не могла сбежать с кем-то?

– Элис такая холодная и замкнутая, она не распространялась о своих чувствах. Бедный Грэм, он так изводится. Я не могу смотреть, как он страдает. Закройте поскорее дело.

– Почему?

Гана вздохнула:

– Вам, счастливчикам с поверхности, сложно понять нашу жизнь. Я видела, как пропадают десятки людей, как потом находят их изъеденные крысами трупы, оторванные конечности или не находят ничего. Сердце ожесточается, когда привыкает к жестокости. Мне жаль мою сестру, но, скорее всего, ее уже не найдут. Зачем мне обманывать себя? И для Грэма будет лучше, если вы скажете, что она умерла. Чтобы он больше не тешил себя надеждой… Ему нужно жить дальше.

– А где вы были в ночь исчезновения?

Гана несколько